«Смена гештальта».

 

Рецензия на издание русского перевода последнего опубликованного эссе немецкого писателя и мыслителя Эрнста Юнгера (1895 – 1998), сопровожденное оригинальным немецким текстом, а также эссе переводчика о роли искусства в эпоху планетарной техники.

 

Проблематика рассматриваемой работы Юнгера, как видится, могла бы быть с трудом, но всё же определена, если бы мы попытались вдаться в подробности конструируемой им мифологемы, носящей, безусловно, особый характер, так как в чертах внешнего обрамления здесь можно увидеть реставрацию, в первую очередь, античного мифа. В потаённой же глубине такого намерения видится попытка при помощи разграничения титанического и олимпийского осмыслить тенденцию низвержения последнего с тем, чтобы в дальнейшем полагать будущность фундаментальной борьбы, разворачивающейся в западной антропологии. Разумеется, для античного сознания попеременное правление  титанов и богов, означающее утверждение того или иного гештальта, не характерно. Предполагается, что гештальт рабочего с его степенным отношением приведёт нас уже к синкретическому, а не художественному мифу самого Юнгера.

Титаны не требуют поклонения, которое можно было бы превратить в культ. Фотодосия как посредник между трансцендентным и имманентным бытием теперь представляет собой бьющий в бесконечный, но уверенно осваиваемый космос луч электрического света. Прельщённый и гордый своей негативной самодостаточностью человек люб первоначальному хаосу, подпитывающему в нём желание работы. Машина-идол, не предполагающая применения драгоценных металлов в целях повышения показателей эффективности, её функциональность и полезность достигаются отнюдь не сакрализацией золота, а выверенным расчётом, унификацией.  Боги и люди – дети титанов, потому им свойственна своего рода семейная вражда. Первоначальная тьма роднит их, но и выбирает любимчиков. Она, по-матерински чванясь, наблюдает за ростом самостоятельности подотчётных ей созданий. Забытье человека входит в порядок почитания титанов, деловая смётка Мамоны им куда ближе, нежели трубный вой небожителей. Таково хитроумное и становящееся желанным воспитание, подогреваемое чередой детских междоусобиц.

В данном произведении, как и во многих других трудах автора, мы в очередной раз отмечаем, что историческое не почитается, а консервируется в форме коммеморативных структур, живущих в отсылках. Оно обеспечивает возможность полагания высоты собственного положения – взгляд вниз призван обеспечить воодушевление, но никак не поиск тайн. Богатство выставленного антиквариата и связанный с ним возглас наигранного восхищения не дань традиции, а её попрание. Сама возможность смены конфигурации сознания и переход к тотальной работе подразумевают небрежение к оставленному позади, о которое можно гордо вытереть ноги.  При стерилизации реликтов руководствуются прагматикой настоящего дня, они подлежат шлифовке для того, чтобы встроиться в приготовленный шаблон, дополнив его. Постав служит степени, вырисовывается резкий контур типа.

Степенное отношение в «Науке логики» Гегеля мыслится в своей самодостаточности, экспонента обеспечивает устойчивый тип, а показатель степени гарантирует операцию его самовоспроизведения в безграничной потенции, приблизительно та же конструкция находима нами и в анализируемой работе. Степень является благим открытием для техники главным образом потому, что позволяет производить универсальную разметку сущего, предоставляя всеобъемлющую единицу счёта, чуть ли не causa sui. Напротив же, операции сложения и вычитания полагают границы собственного действия. Умножение также не вполне может удовлетворить гештальт, ибо заключает в себе опосредованность через иное, а не самостоятельную репродукцию. Гегелевская диалектика в критическом преломлении как старшего, так и младшего Юнгера противится фюсис и одержима опосредствованием через отрицание. Граница не обладает здесь объективной положенностью, а мыслится  через отношение между понятиями, она не занимает самостоятельного положения, так как для динамического конструкта Гегеля существуют исключительно преодолимые преграды, они призваны избавить нас от чистого бытия, понятийная бедность которого не может считаться удовлетворительной.  Однако же в мысли о степенном отношении взгляды Юнгера и Гегеля частично пересекаются, если мы рассматриваем её вне контекста философских систем. Критика гегельянства, как будет понято далее, не предполагает отрицание динамики универсума, расхождение вызывает сама модель пути. Со стороны Юнгера как мифолога, которым он выступает в данной работе, в основу не кладётся всеобъемлющий метод, уместнее было бы отметить предвестия, выражающиеся в эдаких зарисовках, что вообще характерно для данного автора. В связи с этим требуется осмыслить, как Юнгер понимает историческое движение и имеются ли на данный счёт какие-либо ожидания, ведь заглавие работы ,так или иначе, наводит нас на мысль об описании близящегося.

Ницшеанская идея вечного возвращения чужда Юнгеру, от неё исходит ужас встреч со старыми и надоевшими  знакомыми, надо чётко понимать, что автор отделяет себя от младоконсерваторов с их циклическим пониманием истории: «Мысль о Вечном возвращении – это мысль рыбы, которая хочет выпрыгнуть из сковороды».  Такую рыбу ждёт раскалённая плита, не иначе. Фиктивный финализм и хилиазм также не приемлются, ведь они ведут к известному роду petitio principii и принятию настоящего из соображений его встраивания в неизбежный процесс, который разворачивается из ждущего впереди. Юнгер не отрицает линейную динамику и в то же время отвергает фатум Абсолютного духа. Почему же в рассматриваемой работе мы, взамен ожидаемого прогноза, получаем довольно путанные интеллектуальные интуиции? Да и двоякое отношение к гештальту рабочего несколько смущает. По всей видимости, Юнгер не так прост, его можно отнести к общеизвестным направлениям историософской мысли лишь ввиду довольно поверхностного  отношения к излагаемым смыслам. «Смена гештальта. Прогноз на XXI век» – это работа, из которой  довольно проблематично изъять синкретический миф автора, правильней рассматривать её как абрис метаисторического сознания писателя.

 

Гештальт рабочего как тотум желанен для Юнгера, потому что он чрезвычайно близок ощущению постоянной настороженности. Становление монолитного мироустройства содержит в себе множество знаковых моментов, которые, пусть и преодолеваются, но в то же время сохраняют свой вес в качестве снятых. Аккумуляция преодолённых формообразований вызывает рост напряжения, tonos близится к пределу, величайшим очарованием которого для автора является непредсказуемость-гарантия настоящего приключения. Очень походит на хайдеггеровскую трактовку вопроса, для которого растущее забвение парадоксальным, но необходимым образом связывается с раскрытием фундаментально-онтологической истины. Нет нужды в том, чтобы жить за счёт поэтизации утерянного, когда всё происходящее полнит отважное сердце сладостным предвкушением. Отсюда и тотальная мобилизация – постоянные приготовления в данном порядке мысли следует счесть особенно востребованными. Юнгер отнюдь не кабинетный теоретик, который отделяет собственную судьбу от создаваемых им концептов, он проводит рекогносцировку перед схваткой, в его сапоге всегда припрятан испытанный в боях нож. Ретроспективно-исторические устремления призваны составить полноту картины, пусть в них и часто можно отметить меланхолию; взгляду назад не стоит отводить главенствующей роли в данном случае. Юнгер – анарх, но никак не анархист, его главный девиз: foris ut moris intus ut libet[1]. Таково поведение охотника, выжидающего добычу, ему, как никому другому, известно, насколько важно прочувствовать каждый момент перед выстрелом: «Нагльфар[2] уже выдвинулся на поддающуюся расчётам позицию».

 

Вполне ли можно хотя бы с долей уверенности  идентифицировать взгляды Юнгера со взглядами тех же консервативных революционеров? Видится, что нет, во всяком случае, это по меньшей мере затруднительно. Нас не должна вводить в заблуждение позиция Юнгера по тем или иным злободневным вопросам его времени, культ личного авантюризма не исключает почитания традиции, напротив, манерность и порода отличают героя, не погружённого в легкомыслие.  Одновременно с этим подобное благородство не может давать нам гарантий безопасности, ведь оно не связало себя клятвой со старым в силу собственной заброшенности в чуждую приключенческому духу эпоху. Гештальт –  это не проклятье, но знамение.

 

Юнгер, Эрнст. «Смена гештальта. Прогноз на XXI век». Пер. с нем. и послесл. А.В. Михайловского. Текст палар. рус., нем. – М., издание книжного магазина «Циолковский», 2018. – 78 с.

Иван Февралёв

[1] Внешне – как принято, внутренне – как хочу.

[2] В скандинавской мифологии корабль мертвецов, который приплывёт из царства Хель для участия в Рагнарёке.

Поделиться этой записью...

Добавить комментарий